> В одну из суббот Господь исцеляет женщину, которая была согбена и не могла разогнуться 18 лет. Когда нам евангелист повествует о чуде, он желает нам рассказать какую-то идею, которая выражена в этом чуде. Само чудо, конечно, прекрасно, но оно не сто́ит того, чтобы о нём рассказывать. Сто́ит рассказывать, только когда оно означает гораздо больше, чем нечто, произошедшее тогда.

> Что означает этот случай? Он означает, Христос приходит и разгибает людей согбенных, духовно согнутых под заповедями и под установлениями человеческими. Эта женщина, которая пришла в синагогу получить очередную порцию нагибания от законников, получила свободу и славила Бога. Потому что славить Бога может только человек, который выпрямился и стои́т расправленный. А согнутый человек, духовно согнутый, не может славить Бога. Он может только бояться и приспосабливаться, он может только страдать, и за свои страдания выпрашивать какие-то надежды. Христос говорит: “Встань, распрямись”.

> И здесь же Христос называет законников лицемерами и говорит, что они не должны быть такими. Он противопоставляет непротивопоставимое. Он говорит: “Вы же тоже нарушаете субботу. Каждый из вас отвязывает вола или осла, идёт его поить или кормить”. Ещё можно добавить, что в субботу евреи принимают роды и другие дела могут делать. Он противопоставляет практику жизни — и её лозунги, её священные декларации. И расстояние между жизнью и тем, что́ мы декларируем, всегда должно быть. Это и делает нас людьми. Мы похожи на демонстрантов, которые идут в одной колонне и кричат: “Свобода! Демократия! Борьба с коррупцией!” Эти люди никогда не видели свободы, демократии и борьбы с коррупцией. Но эти лозунги их объединяют, эти лозунги делают их одним мощным потоком. Эти кричалки их греют, и они ради них готовы лишиться здоровья и жизни.

> То, что́ человек декларирует, всегда далеко отстоит, и должно далеко отстоять от реальности. Мы все говорим: “старцы”, “Предание”, “забота Божия”, “Бог меня не оставит”, — но тем не менее православные, уходя, вешают замо́к на дверь и сигнализацию на машину ставят, ровно так, как это делают те, кто говорят, что нет никакого Бога, который позаботится обо мне. И таким образом мы никогда не позволим себе убрать лозунг, что Бог заботится о нас. Но мы будем поступать всё равно на практике так, словно Он не заботится о нас. И придёт какой-нибудь Иисус и скажет: “Ну вот видите, вы живёте одним образом, а декларируете другое”. А мы ему ответим: “А как иначе? Ты хочешь, чтобы мы, как улитки или гусеницы, жили тем, что́ мы делаем прямо сейчас?” Нет, у нас есть воображение, у нас есть место для шага вперёд — пусть и воображаемое, пусть никогда мы его не сделаем, но без этого пространства мы не можем жить. Да, мы с амвона всегда будем говорить: “Проси́те, и дастся вам, ищите и обрящете. Всё, чего не попро́сите с верою, полу́чите”, — и в то же самое время никто из нас не захочет, чтобы его оперировал молитвенник, а не профессиональный хирург, пусть даже и атеист, не так ли? Именно так. И мы тоже, как те фарисеи, заботимся о своей субботе, о своём <воскресенье>. Мы заботимся об этом точно так же, мы говорим: “Не рушьте наши лозунги, мы же все разбредёмся”. Одно дело — жизнь, а другое дело — социальная интеграция, социальная религиозная коммуникация, она нуждается в совершенно придуманных вещах.

> Мы будем объединяться не вокруг того, что “смотри, а булочка с ягодами, а вот у тебя пирожок с капустой”. Вокруг этого люди не могут объединиться. Они объединяются вокруг своей мечты. И суббота, и вообще закон для иудеев — это была мечта о другом мире — о мире, когда все всё соблюдают, о мире правил, о мире, где всё происходит так, как должно происходить. И мы должны соблюдать некоторые сигнификаторы, то есть некоторые элементы другого мира. Если мы не будем соблюдать элементы другого мира, мы призна́емся себе, что никакого другого мира нет и не будет, и более того, мы в него не верим.

> Поэтому проповедь Христа выглядит как проповедь нигилиста. Он как будто бы хочет соединить эти два уровня — реальное и воображаемое — в одну плоскость, и тогда всё станет плоским. Мы не можем так поступить. И поэтому, распрямляясь вместе с этой женщиной перед Христом, мы говорим: “Господи, мы теперь христиане без субботы”, — и в то же время мы тихо-тихо говорим: “С <воскресеньем>!” Мы — христиане без заповедей Моисея, но теперь мы с заповедями святых отцов. Мы теперь христиане без каких-то человеческих обрядов — да-да-да, особенно, глядя на разряженного попа, можно заметить, что мы теперь не зависим от обрядов. Мы никуда не сдвинулись. Потому что декларируемое всегда должно быть немного впереди, немного фантастичнее, чем реальность. Оно должно быть как огненный столп, который вёл Израиль в погибель. Но он всё равно вёл Израиль, и люди шли за ним, они не знали, что они никуда не попадут. Но им надо было куда-то идти, куда-то простираться.

> И вот мы можем по замыслу Христа — а он высок! — сказать: “Да, мы не верим ни в какие обряды, мы верим в Бога. Мы не верим ни в какие установления, ни в какие Предания, мы верим только в Бога”. А что такое <“в Бога”? В Того,> Кто к нам прикоснулся, и мы не знаем, Кто <это>. Всё, что мы знаем о Боге, это то, как Он к нам прикоснулся. Мы — обезьяна, которая выбирала у себя вшей на пузе, и тут кто-то ей положил теплую руку сзади на спину. Она не знает, кто, и кто это вообще мог быть. Придумывает себе другую обезьяну — небесную. И в этом вот прикосновении есть загадка, и самая подлинность всякой субботы, воскресенья, понедельника, среды́ и пятницы. Вот эта необъяснённость присутствия Божия в нашей жизни — она каким-то образом оправдывает евреев. Оправдывает начальника синагоги, который говорит: “Да что же вы делаете? Вы субботу сейчас разрушили! Вокруг чего мы будем дальше собираться, если уже и субботу не уважаем?” Он оправдан тем, что Бог есть, и Христос оправдан тем, что Бог есть, потому что и то, и другое — дела́ Божии. Только не нужно противопоставлять одно другому, потому что мы не сможем этого сделать, и получатся или нигилисты, или атеисты, или обрядоверы — что-то нехорошее получится. Давайте оставим всё, как есть, только с глубоким пониманием того, что разогнутая женщина лучше, чем согнутая, и разогнутые духовно христиане лучше, чем согнутые, скрюченные, подавленные и вечно извиняющиеся.{}