> После Нового года опять у нас как бы новое начало. Новый год начнётся с Рождества Спасителя, и с этого начинается и библейская история в каком-то смысле. Но сколько бы мы не начинали: Новый год, потом старый Новый год, и так далее, и в сентябре есть Новый год, и в каждой нашей личной судьбе.

> Каждый раз что-то новое думаем начать – вот с этого понедельника, с этого нового года. Сколько бы раз мы не начинали, мы ловим себя на том, что то, что мы как бы начинаем, оно уже началось до того. И вот даже Рождество Христово и израильская история, и отношения с Богом начинаются не с того, что Христос рождается, а гораздо раньше. И сколько бы мы не заканчивали все наши процессы, сколько бы не говорили: вот, я уже не тот, во мне умерло то, во мне умерло это, – а глядишь, оно не совсем и умерло. То есть мы много раз заканчиваем какие-то процессы в себе, много раз начинаем, но они по-настоящему цикличны. Они не начинаются и не заканчиваются.

> Значит, речь в Евангелии не о том, что ныне, теперь вот началось, с этого момента, как сказал кто-то в Ветхом Завете, “спасёт ... от грехов их”. Конечно, это не так. Это обычная надежда, над которой ещё Екклесиаст потешался и говорил: смотри́те, говорят, что есть нечто новое, – ничего нового нет под солнцем. Всё, что кажется новым, уже было.

> Действительно важным для нас является другое – то, что маленький младенец, подчёркнуто рождаясь где-то в Вифлееме, в коровнике, в общем, в каких-то заниженных условиях, Он является Тем, Кто очень важен, Тем, Кто создал небо и землю, Кто чрезвычайно глубок, высок и прекрасен. И это глубокое, высокое и прекрасное нам очень сложно разглядеть в самих себе, потому что мы подавлены собственной множественностью. Людей так много, что каждый в отдельности скажет: ну кто я такой, разве может быть во мне какая-то важность? Столько миллионов людей живёт на свете, столько миллиардов уже умерло, и ещё умрёт. Понятное дело, что мы не находим себя в этой множественности. Вот если бы мы были одни на планете... Как мне рассказывали знакомые мормоны когда-то, что если хорошо себя вести, Бог может тебя потом поселить на отдельную планету... В этом есть некоторая идея значимости, если один-единственный человек жил, и вот он как-то прожил и умер, то это было событие. А если один из миллиарда, то мы его теряем. Мы теряем себя.

> Наше мышление очень экономно, мы мыслим по аналогии, то есть мы где-то сотворяем мысль, а потом её распространяем на другие случаи. И нам очень важен такой мифологический прецедент, где Кто-то, выглядящий как очень маленький, даже, можно сказать, мизерабельный, на самом деле великий. Это Христос. Мы на Него смотрим, и у нас от этого созерцания вырабатывается мысленное клише о том, что нечто маленькое, слабое и плохо выглядящее может быть великим и значимым. И эту мысль очень важно родить именно здесь, в Вифлееме, чтобы потом её можно было перебросить на самого себя, на других людей. Мы же можем сказать, что человек, который стои́т рядом, напротив нас, он тоже выглядит не очень-то значимым человеком, он тоже один из миллиарда, которые жили, были и умрут. Но он глубок, ради него, может быть, существует всё. Может быть, он достоин отдельной планеты, как говорят мормоны. Может быть, это великое явление на земле.

> И Рождество нам показывает, что великое явление может выглядеть совершенно тривиально. Но раз оно бывает, раз такое бывает в жизни, значит и друг на друга если мы посмотрим вот так, рождественским взглядом, скажем: вот, ты такой красный младенец, как сегодня мы читали на богослужении, зародыш ты такой, но в тебе наверняка сходятся все пути.

> И вот живёт человек обычный, и умирает как обычный, и даже <позорно>, как Христос умирал, как <опозоренный> человек, но в этом кроется какая-то гигантская бомба света – гигантское значение, которое мы, каждый, носим в самих себе, только этого не замечаем.