> Если бы <апофатика> была принята <христиаским богословием>, и христиане начали бы с того, что мы ничего толком не знаем, и ни одно слово не приложимо к Богу, то теология не имела бы того директивного и неприкосновенного статуса в византийской культуре, с помощью теологии нельзя было бы никого репрессировать. Исходя из практической апофатики, даже если бы двое из нас точно видели Бога и решили бы побеседовать на эту тему, они бы упёрлись в то, что все слова непригодны для этого, и, таким образом, они не могли бы поссориться.

> Но, к сожалению или счастью, христианство пошло по другому пути, где словам придавалось огромное значение. И качественное различие между теологией и Богом осталось только в апофатических пассажах свв. отцов.

> Мифологическое сознание инклюзивно. Один миф может противоречить другому мифу, как говорил Николай Кун, но они могут сосуществовать, как, например, множество древнеегипетских мифов. Оторвавшись от мифического Бога, христианство так и не перешло к полновесной теологии, учитывающей невыразимость духовного опыта, и потому утратило едва зародившуюся способность отличать словесное выражение от объекта, который оно описывает.

> Потому христиане и сегодня с таким скрипом принимают из уст католика Джона Капуто простые вещи, которые должны были быть очевидными для христиан с самого начала, когда они ещё не убивали за веру своих единоверцев, воздвигая на пьедестал святости слова о Боге.

> Сильная теология и реальное положение дел

> Сличая евангельское повествование с реальностью, мы можем видеть расхождение законов жанра, письма и реальности богооткровения.

> В сказании евангелистов Христос ведет себя агрессивно: учит жить, угрожает, делит людей на достойных и недостойных, обзывается, опрокидывает столы меновщиков, проклинает смоковницу (причём под смоковницей подразумевается целый народ). Но в наблюдаемой и переживаемой реальности и в ходе истории Христос так Себя не ведёт. Иначе Он бы разогнал лавку в том храме, куда вы хо́дите. Он этого не делает, евангельский текст каким-то образом не про Него. В Евангелии, когда надо было заплатить дидрахму, Иисус сказал Петру: иди, слови рыбку, а в клювике у рыбки найдёшь монетку. Почему же людям, которые сегодня не могут оплатить важную операцию, Иисус не пошлёт такую рыбку? Потому что Христос не ведёт Себя так директивно. Законы языка приписывают прямые действия, но реальность это не подтверждает. Он не вмешивается, проходя мимо тысяч расслабленных, согбенных и кровоточивых. Он проходит мимо вдовиц с их умершими сыновьями (см. Лк.7:14), мимо девиц, которых некому воскресить (см. Мк.5:41). Таким образом, сильная теология не соответствует духовной реальности.

> Недостатки сильной теологии

Главный недостаток сильной теологии заключаются в том, что она подана нам как связный нарратив. И, таким образом, она стремится к логоцентризму, т.е. опоре на центральный элемент текста. В тексте он всегда есть, а в бытии его может не быть. Вот пример. Христос-Бог после Своей смерти на три дня спустился в ад и там проповедовал. Из этого фрагмента текста мы можем заключить, что абстрактная система пытается обосновать себя и сказать: Бог не может умереть, потому Он должен был три дня где-то быть до Воскресения. Любая абстрактная система находится в поисках устойчивого фундамента для логичного повествования. Это то, в чём Капуто обвиняет язык и самую структуру рассказа. Система защищает себя, мы не можем говорить: «Бог — Троица и Еди́ница», «Христос — Бог и Христос — человек». Система требует какого-то синтеза (триадологического и христологического). В рамках логоцетризма мы пытаемся не просто перечислять положения, а как-то их синтезировать. И если вдруг в бытии эти положения не могут быть синтезированы, то языковая система всё равно их «синтезирует».

> Таковы языковые паттерны говорения о Священном. Они порождают градацию и дистанцию. Капуто говорит, что большая ошибка метафизики думать, что мы можем мыслить чисто рационально. В нашем мышлении проявляется нечто иррациональное. Метафизика стремится к системности, цельности, можно сказать — к аристотелевской неподвижности. Она сильно повлияла на становление православной теологии в требовании чёткой, иерархической, неподвижной системы. Неоплатонизм и стоицизм подали христианским теологам уже готовый каркас. На него осталось только навесить правильные имена: Христос, Богородица, благодать и прочее. И когда метафизическая концепция богословия выстроена, то любая попытка её разрушить встречается с крайним сопротивлением. Здесь вы уже не можете сказать: «Батюшка, а вот вы сказали, что Христос сходил в ад и вывел мёртвых. А можно ли сказать ровно наоборот, что не Он сходил во ад, а к Нему зашли в рай покойнички поприветствовать?» И батюшка скажет: «Нет, не можно! Вы в ад пойдёте за такое изложение!» Потому что структура рассказа, однажды высказанная и принятая, застывает, как бетон. Вы её потом не можете сдвинуть. Скорее — она вас сдвинет.

> И то, что когда-то было духовным впечатлением, «тайной слуха, зрения, ощущения», — как говорил Дж.П.Мануссакис, — некоторым индивидуальным прикосновением, после высказывания превращается в догмат, который император защищает своими войсками. Оно становится репрессивным не потому, что оно злое самоё в себе, а потому что оно логично и системно. И система защищает себя.

> Сильная теология подразумевает своё право на агрессию. Например, еретик соблазняет людей, которые из-за его ереси попадут в ад. Ад существует, потому что об этом сказано в Священной книге. Еретик направляется в следующий город, он соблазнит ещё 200 человек. Чтобы их спасти, логично его убить или связать, по крайней мере.

> Следовательно, апофатика невозможна. Никто и никогда в Православии всерьёз апофатику не примет. А если примет, то это уже будет Слабая теология, т.е. практическая апофатика, когда мы говорим о том, что мы имеем дело с описанием как следом События.