> 3. Патриотизм в русской литературе и философии

<.....>

> Сломали патриотизм

> После революции 1917 года понятие патриотизма критически осмыслялось как в Советской России, так и в эмиграции, которая была настроена патриотически и в большинстве своем враждебно к советской власти.

> Безусловно, с точки зрения патриотизма в традиционном его понимании революция и последовавший за ней Брестский мир были тяжелейшим ударом по России. Ленин это прекрасно понимал, воспринимая термин «патриотизм», как и все остальные понятия, исключительно в контексте экономических отношений: «Патриотизм, это такое чувство, которое связано с экономическими условиями жизни именно мелких собственников. Буржуазия более интернациональна, чем мелкие собственники. Нам пришлось с этим столкнуться в эпоху Брестского мира, когда Советская власть поставила всемирную диктатуру пролетариата и всемирную революцию выше всяких национальных жертв, как бы тяжелы они ни были. /…/ Эти события открыли глаза многим, кто в эпоху назревающей пролетарской революции судил с точки зрения старого патриотизма, судил не только несоциалистично, но и вообще неверно. /…/ За патриотизм или против патриотизма? Для нас это — вопросы второстепенные или даже третьестепенные, но мелкую буржуазию они ослепляют абсолютно».

> Вот еще несколько резких высказываний вождя мирового пролетариата, оправдывающего позорный Брестский мир: «Нам приходилось рождать Советскую власть против патриотизма. Пришлось ломать патриотизм, заключать Брестский мир». «Мы именно на Брестском мире пожертвовали второстепенными, с точки зрения социализма, интересами России, как они понимаются в патриотическом смысле; мы приносили гигантские жертвы, но всё же это были жертвы второстепенные». Эта логика понятна, если вспомнить о том, что целью революции были не преобразования в отдельно взятой стране, а детонация мировой революции. До 1936 года Конституция СССР говорила о «пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику». Ради этого в 1919 году был образован Коминтерн³¹, его инициатор и идеолог Ленин писал: «Мы защищаем не великодержавность: от России ничего не осталось, кроме Великороссии, — не национальные интересы, мы утверждаем, что интересы социализма, интересы мирового социализма выше интересов национальных, выше интересов государства». То же — революционное — ви́дение патриотизма выражено в докладе наркома просвещения А.Луначарского, представленном на I Всесоюзном учительском съезде в 1925 году. По отношению к «патриотическому воспитанию» принцип прост: солидарность нужно переживать по классовому, а не по национальному признаку. «Идея „патриотизма“ — идея насквозь лживая. /…/ Задача „патриотизма“ заключалась в том, чтобы внушить крестьянскому парнишке или молодому рабочему любовь к родине, заставить его любить своих хищников. Скажем, русский рабочий и крестьянин должны были всякую минуту быть готовыми проливать кровь за своих тиранов-царей, за капиталистов и помещиков, которые вытапливали из них пот и кровь… поп и учитель должны были действовать по приказу буржуазного правительства параллельно. Что делал поп при помощи всяких подвохов? Он превращал школу в школу ложного патриотизма».

> Официальный историк первого советского десятилетия М.Покровский продолжал линию, начатую Лениным и Луначарским, сходным образом осмысляя как Брестский мир, так и само понятие «патриотизм»: «Пролетариат не стал проливать свою кровь для защиты географического отечества, на самом деле являвшегося результатом освященных древностью феодальных захватов. Он громко и внятно сказал всем, что защита его классовых интересов, защита завоеваний революции для него важнее всякой националистической географии».

> «Нежится под лучами октябрьской весны»

> В течение 1930-х годов пафос мировой революции стал сходить на нет, и термины «отечество» и «патриотизм» понемногу возвращались в официальную идеологию. Согласно воспоминаниям одного из художников, принятых Сталиным летом 1933 года, вождь поднял тост: «Давайте выпьем за советский народ, за самую советскую нацию, за людей, которые раньше всех совершили революцию. За самую смелую советскую нацию. Я специалист по национальным делам. Я кое-что в эти дни прочитал. Я сказал как-то Ленину: самый лучший народ — русский народ, самая советская нация». Более известен его тост, сказанный на приеме по случаю окончания Великой Отечественной войны: «Я как представитель нашего Советского правительства хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа. (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики „ура“.) Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза. Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне и раньше заслужил звание, если хотите, руководящей силы нашего Советского Союза среди всех народов нашей страны. Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется здравый смысл, общеполитический здравый смысл и терпение. /…/ За это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!»

> Вместе с реабилитацией патриотизма с начала 1930-х годов возвращалось национальное сознание: с 1932 года в паспортах появляется графа «национальность», приблизительно в те же годы в школьную программу возвращается предмет «история». На первой странице газеты «Правда» 19 марта 1935 года появляется манифест «Советский патриотизм». В частности, он гласит: «Советская страна, взлелеянная и выпестованная Лениным и Сталиным! Как она нежится под лучами октябрьской весны! Зашумели ручьи, вскрылись скованные реки… распускаются почки зажиточной жизни и социалистической культуры. Советский патриотизм… — это преданность великому культурному наследству человеческого гения, расцветающего по-настоящему в нашей и только в нашей стране. И что удивительного, что к границам Советского Союза приходят иностранцы, люди другого воспитания, чтобы склонить голову перед убежищем культуры, перед государством красного знамени. Советский Союз — весна человечества. /…/ Естественная привязанность к родной стране, к земле, под небом которой ты родился, помножается на огромную силу гордости за свою социалистическую родину, за великую коммунистическую партию, за своего Сталина». Как тут не вспомнить Шишкова с его феминизацией и сакрализацией Родины, да и Толстого с его «Deutschland, Deutschland uber alles»! Манифест противопоставляет «советский патриотизм» «буржуазному патриотизму», «смердящий труп» которого не удастся воскресить Германии: «Германские рабочие, поставленные Гитлером под ружье для империалистических авантюр, учтут великие уроки классовой борьбы и сумеют это оружие использовать с достоинством».

> Подъем патриотического чувства не остается незамеченным и в эмиграции. Известный историк Георгий Федотов писал в 1935 году: «Вещь неслыханная, невозможная вчера: в СССР „родина“ объявлена священным словом. Родина склоняется во всех падежах, комсомольцы учатся патриотизму по классическим прописям: то есть, прежде всего, национальной гордости. Первая в мире страна, самая свободная, самая мощная, самая передовая! На нее покушаются — мы дадим отпор. И враги — это уже не мировая буржуазия, а конкретно: Япония, Германия. Нельзя думать, что всё это пишется и говорится по заказу. Естественнее предполагать, что власть только открыла шлюзы, долго сдерживавшие поток бурной национальной стихии».

> Полная и безусловная реабилитация патриотического дискурса в СССР происходит во время войны, которая с самого начала объявляется Отечественной. Самонадеянность советского руководства сыграла злую шутку: германские рабочие не поспешили направить оружие против Третьего рейха. Все силы СССР были брошены на защиту страны. Коминтерн был упразднен, разжигать огонь всемирной революции было не ко времени.

> «Дебелая баба в боярском костюме»

> Интересно, что Федотов говорит о вырождении патриотизма не только в СССР, но и в эмиграции. «Как обстоит дело с русской культурой, которую мы призваны здесь „хранить“? Для большинства она исчерпывается пошлым романсом и патриотическим лубком прошлого столетия. Вся пропыленная, засиженная мухами обстановка глухой русской провинции, которая раньше стыдливо пряталась, теперь бесстыдно выпирает наружу, требует себе признания — на наших публичных собраниях, на литературных вечерах, на страницах журналов. Даже самые ответственные доказательства русской культуры, руководимые интеллигенцией, свидетельствуют о страшном упадке вкуса, о несомненной деградации. „Дни русской культуры“ и другие предприятия того же рода дают образцы второго и третьего сорта. /…/ Го́ре их в том, что они не знают России. Бессильные представить себе ее мучительно-прекрасное, трагическое лицо, они подменяют ее, как это делают иностранцы, дебелой бабой в боярском костюме». Федотов призывает вовсе отказаться от «борьбы за патриотизм»: «Мы можем спокойно предоставить Красной Армии заботу об охране русских рубежей, а комсомольцам и пионерам игру в солдатики. Понять, что политика здесь нам еще не дана как непосредственное народное дело, но лишь как предмет изучения, подготовки, воспитания. А главное, главное, — что может быть выполнено здесь, а не там, это — поднять упавшую нить русской культуры. Ибо в этой сфере познание есть творчество. Национальное самосознание России есть в то же время и воскрешение ее к духовной национальной жизни. И вот, углубляясь в этот огромный духовный мир, называемый Россией, мы поймем, как нелепы и даже кощунственны сусальные краски для описания его и фашистские приемы для овладения им. Россия сама нас научит своей мудрости».

> В то время как Федотов говорит о китчевом «лубочном патриотизме», его современник Иван Ильин — философ, писатель и публицист, последовательный критик коммунистической власти в России, пишет о параллельном явлении в эмиграции, которое можно назвать «фантомный патриотизм». Отвечая на вопрос о том, как русские люди за границей превращаются в советских патриотов, он писал: «Человек отлично понимает и порочность, и позорность, и антинациональность советчины; понимает, но не чувствует ее; и потому всё это не мешает ему „сопричисляться“. У него холодное сердце и мертвая совесть: в нём нет русского патриотизма (были раньше зачатки, да эмигрантский сквозняк продул и выдул!), нет любви к своему народу (отвык, да и се́рдца у него не было!), нет живого отвращения к той системе пошлости, лжи, насилия и раболепства, которая вот уже 30 лет уродует добрую и благородную душу нашего народа. /…/ Один уверовал, что успех Красной Армии составляет честь и славу России и уже начинает „забирать“ Дарданеллы, Балканы, Персию и аннексировать Китай (военный империализм Красной Армии)… Другой уверовал, что сан Всероссийского Патриарха делает человека „мудрым“, „гениальным“, „святым“, „священномучеником“… И вот он уже шепчется с чекистами в рясах, прислуживает в храме перебежавшему Епископу и мечтает подмять под советскую церковь все восточные патриаршества (клерикальный империализм советской церкви)… Третий преклонился перед „заводами-гигантами“ и восторгается лозунгом „догнать и перегнать Америку“. И вот он уже горюет о том, что советофил Капица³² всё еще не подарил Советам атомную бомбу, и уже переписывается таинственно с каким-то советским жильцом поруганного Московского Кремля… И все они, по слепоте и глупости, променяв Россию на Советский Союз, мнят себя „патриотами“».

> Тем не менее именно голос Ильина был самым громким среди эмигрантов, воспевающих патриотическое чувство. Глава «О патриотизме» в книге «О сущности правосознания» — манифест, воспевающий «истинный» патриотизм, фактически как наивысшее проявление человеческого духа. Ильин не стесняется возвышенного слога: «Истинный патриот любит дух своего народа, и гордится им, и видит в нём источник величия и славы именно потому, что он есть Дух, т.е. что он прекрасен высшею прекрасностью, сияющею всем людям и народам и заслуживающею с их стороны такой же любви и гордости». Связь между личным патриотизмом и государством прямая, уверен философ, ибо «государство есть организованное единение духовно-солидарных людей, понимающих мыслью свою духовную солидарность, приемлющих ее патриотическою любовью и поддерживающих ее самоотверженною волею… Любовь к отечеству есть любовь к тому самому национальному духу, совокупную и совместную жизнь которого организует и ограждает государство. Чувство патриота посвящено тому самому, чему служит мысль и воля государственного деятеля. Политик, стоящий на высоте, творит то дело, в котором солидарен весь народ его, и если он творит его огнем своей души, то он патриот. Патриот, активно работающий над организацией духовной жизни своего народа, творящий общественную форму ее расцвета, — есть тем самым государственный деятель, национально-политический строитель и вождь. Политика вне патриотизма — беспредметна, нелепа и гибельна; патриотизм вне государства — нежизнен, немощен и бесформен. Итак: государство есть положительно-правовая форма родины, а отечество составляет истинное содержание политики»³³. Фактически сакрализуется уже не сам патриотизм, а государство как материализация духовных стремлений. Становится понятной популярность Ильина в России в последние десятилетия, в том числе среди государственных деятелей. Реже вспоминают о том, что он был значительно терпимее к немецкому фашизму, чем к большевизму, восхваляя Германию в начале 1930-х годов: «„Новый дух“ национал-социализма имеет, конечно, и положительные определения: патриотизм, вера в самобытность германского народа и силу германского гения, чувство чести, готовность к жертвенному служению (фашистское „sacrifi cio“), дисциплина, социальная справедливость и внеклассовое, братски-всенародное единение» («Национал-социализм. Новый дух»). После войны Ильин относился к фашизму более сдержанно, в большей степени оправдывая, чем восхваляя («О фашизме» в сборнике «Наши задачи»).

> Идейно непримиримым соперником Ильина был Николай Бердяев, еще в 1926 году ответивший на его книгу «О сопротивлении злу силою» статьей «Кошмар злого добра». Бердяев, в частности, пишет: «И.Ильин, в сущности, смешивает государство с Церковью и приписывает государству цели, которые могут быть осуществлены лишь Церковью. Для него государство имеет абсолютное значение, является воплощением на земле абсолютного духа. /…/ Взгляд И.Ильина, как и взгляд Гегеля, на государство есть языческая реакция, возврат к языческой абсолютизации и языческому обоготворению государства. Одним из величайших деланий, совершенных христианством в истории, было ограничение абсолютности государства, преодоление империалистической метафизики, противопоставление бесконечной природы человеческого духа абсолютным притязаниям земного государства, земного царства. Душ́а человеческая сто́ит больше, чем все царства мира. В Евангелии сам Христос устанавливает принципиальное различие Царства Божьего и царства кесаря и отводит царству кесаря подчиненную и ограниченную сферу. К этим мотивам в христианстве И.Ильин особенно глух. Христианская вера скорее дуалистична, чем монистична в своем понимании отношений между Царством Божьим и царством кесаря, между Церковью и государством. Государство есть подчиненное, ограниченное и служебное средство в деле осуществления Царства Божьего. Государство не есть носитель абсолютного добра, абсолютного духа, и оно может стать враждебным абсолютному добру, абсолютному духу. Против зла земного града восставали древние пророки, Бл. Августин. Истина, ограничивающая абсолютность государства, запечатлена кровью христианских мучеников. Вся же книга И.Ильина исполнена веры в то, что государство как носитель абсолютного добра и духа должно бороться со злом и может победить зло. Это есть не христианский, а гегелианско-монистический взгляд. Государство должно и может ограничивать проявление зла в мире, пресекать известного рода обнаружения злой воли. Но государство по природе своей совершенно бессильно побеждать зло и такого рода задачи не имеет. Государство не есть носитель абсолютного духа и абсолютного добра, оно относительно по своей природе».

> После нападения Германии на СССР многие эмигранты видели в Гитлере единственную силу, способную сокрушить коммунизм в России. Тем не менее большая часть эмигрантов сопереживала СССР; те, кто участвовал во французском Сопротивлении, оказались союзниками советских войск.

> Победа СССР ознаменовалась драматическим подъемом патриотизма и в русской эмиграции. Церковные иерархи поддались общей волне. Указами 1946 года восстанавливалось советское гражданство подданных Российской империи и лиц, утративших советское гражданство, проживающих в Югославии, Франции, Маньчжурии и нескольких китайских провинциях и городах. Т.Манухина, записывавшая за митрополитом Евлогием (Георгиевским)³⁵ воспоминания, которые легли в основу его книги «Путь моей жизни», писала: «Стремление Владыки вернуться в лоно Русской Матери Церкви и действия, предпринятые для его осуществления, не исчерпали его патриотических пожеланий. Владыке этого недостаточно, его планы простираются дальше — вернуться на родину, там найти место последнего упокоения. И вернуться не одному, а со всей эмигрантской паствой — возглавить своего рода переселенческий табор, наподобие того грандиозного каравана с чадами. /…/ Мы говорим на какие-то общие неволнующие темы, но само собой беседа заканчивается его любимой и теперь единственно ему интересной темой — о России. Вот там, в России, подлинное могучее русское дерево, мы здесь все лишь тончайшие его веточки... сорвет нас первая буря... Да... жить родиной, работать для нее, вернуться! Наша Русская Церковь — национальная Церковь была и есть, и я плоти и крови преодолеть не могу. Высшим христианским идеалом я жить не могу... каюсь, не могу... — с глубокой искренностью говорит Владыка. — А что же делать тем, кто к нему стремится? — спросила я. Владыка задумался, помолчал, а потом сказал: — Пусть остаются во Вселенской Патриархии...»

> Многие поспешили вернуться в Россию, и, как выяснилось, поторопились, оказавшись в тюрьмах и лагерях. Переводчик и писатель Никита Кривошеин вспоминал: «Приехал отец ко мне на первое свидание в Мордовию, а свидание было „с выводом на работу“, я тогда был на пилораме. Встречаемся, у меня бушлат весь в опилках. Хватило жестокости заметить: „Вот, папа, вы всё тосковали по березкам, а у меня с ними получилось самое близкое общение...“ Игорь Александрович очень помрачнел: „Я хотел в Россию, а попал в Советский Союз“». Российский филолог Ч.Горбачевский обращает внимание на деформацию понятия «патриотизм» в советских послевоенных лагерях на примерах каторжан Колымы³⁶. Здесь патриотическая риторика использовалась как ширма, с одной стороны, для «перевоспитания» заключенных, а с другой — для собственного карьерного роста сотрудников «исправительной» системы. Так, Г.Демидов писал в рассказе «Без бирки» (который цитирует Горбачевский): «В одном из КТР почти всех его каторжников переморозили, затянув им выдачу зимнего обмундирования почти на два месяца — нет, мол, никакого, даже рваного! На другом достигли почти такого же результата, не давая в лагерь топлива. И всюду ненавистных предателей и изменников морили голодом. Всё это в дополнение ко всему, что предписывал официально свирепый режим каторги. А каков он, можно судить хотя бы по тому, что постельного белья, например, каторжникам не полагалось, они должны были спать на голых нарах. Местное начальство сумело кое-где усовершенствовать и этот пункт устава КТР. Настилы для барачных нар делали из горбыля „обзолом“ вверх. Все эти патриотические мероприятия не замедлили дать свои плоды. Почти все каторжане „первого привоза“ погибли или стали инвалидами уже в первую свою зиму здесь… Но самое худшее, возможно, состояло в том, что, разбухавшая по свойству всякой бюрократии, генеральская и полковничья верхушка Главного лагерного управления требовала деятельности, чинов и орденов. И в этом своем стремлении она придумывала для себя всё новые объекты ложно патриотической и верноподданнической деятельности».

> Аналогичным образом термин «патриотизм» используется в романе колымчанина Вернона Кресса «Зекамерон»³⁷: «Никакой техники, кроме кайла, лома и лопаты, вкупе с тачкою, на строительстве трассы не применяли, если не считать основного инструмента, благодаря которому артерия Дальстроя росла с поразительной быстротой, — громадной дубинки: она в умелых руках бригадира, дорожного мастера, надзирателя и других начальствующих лиц ежеминутно убеждала зеков в том, что именно каторжный труд является их патриотическим долгом». Очевидно, что термин был вывернут наизнанку не самими заключенными, а советским государством. Так, один из заключенных в объяснительной записке писал: «На ваш второй вопрос: „Что заставило вас представлять советское правосудие как великую инквизицию?“ — объясняю: не что, а кто — мой следователь Хрипушин. Он обещал сделать из меня „свиную отбивную“ и сказал, что ему в этом патриоты помогут — „их у нас знаешь сколько?“».

> В хрущевскую эпоху в самом СССР возникает новая неофициальная волна патриотизма. По мнению историков, в числе ее причин — как антисталинский доклад Хрущева, который ударил по официальной идеологии и, как следствие, заставил советскую интеллигенцию обратиться к дореволюционному наследию, так и политика самого Хрущева: антирелигиозная кампания, непопулярные социально-экономические меры, а также идея ускоренного слияния наций по мере их приближения к коммунизму³⁸.

> В 1960-е годы в советской литературе появляются новые писатели-деревенщики (Распутин, Астафьев, Абрамов, Шукшин, Солоухин). Их патриотический пессимизм бросает вызов официальному патриотизму, который не знает «упаднических» настроений. Тем не менее критический подход к «проблеме патриотизма», свободное обсуждение темы в интеллектуальных кругах невозможны. Официальный дискурс балансирует между «патриотизмом» и «интернационализмом». Тема «победы коммунизма во всём мире» продолжала звучать до самого конца существования СССР и стран соцлагеря, а благодаря «интернациональному долгу» советские солдаты и офицеры оказывались то в Будапеште, то в Праге, то в Афганистане, то в других частях света.