> 3. Патриотизм в русской литературе и философии

> «Сыны Отечества» в век Просвещения

> Как было сказано ранее, в русский язык само слово «патриотизм» вошло в XVIII веке. Одну из первых попыток критически осмыслить интересующую нас тему совершил Александр Радищев, опубликовав в журнале «Беседующий гражданин» статью «Беседа о том, что́ есть сын Отечества». Ключевым для Радищева является понятие чести. Тот, кто позволяет себя унижать, относиться к себе как животному, не может быть «сыном Отечества», ибо, согласно Радищеву, «истинный человек и сын Отечества есть одно и то же». По мнению Радищева, «не все рожденные в Отечестве достойны величественнаго наименования сына Отечества (патриота)». Тот, в ком подавлен ум и свободная воля, кто действует страхом и принуждением, «кои не чувствуют другаго, кроме своего унижения, кои ползают и движутся во смертном сне (летаргия), кои походят на человека одним токмо видом, в прочем обременены тяжестию своих оков, лишены всех благ, изключены от всего наследия человеков, угнетены, унижены, презренны; кои не что иное, как мертвыя тела, погребенныя одно против другаго; работают необходимое для человека из страха; им ничего, кроме смерти, не желательно, и коим наималейшее желание заказано, и самыя маловажныя предприятия казнятся; им позволено только расти, потом умирать» — такие люди, по мнению Радищева, не могут быть патриотами и «сынами Отечества».

> Его рассуждения о патриотизме пришлись не ко двору. Понятия чести и благородства у него не ограничены никаким социальным слоем. Очевидно, что угрозу для патриотизма и государственности он видел не извне, а в само́м униженном положении жителей страны. После публикации статьи журнал закрылся, а после издания книги «Путешествие из Петербурга в Москву», «наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование противу начальников и начальства и наконец оскорбительными и неистовыми изражениями противу сана и власти царской» (как гласил именной указ Екатерины II), автор был осужден на смертную казнь, которая была заменена на ссылку в Илимский острог. Первая серьезная попытка обсуждения понятия «патриотизм» в России оказалась не слишком безопасной.

> Тем, кто рассуждал на эту тему после Радищева, следовало бы быть осторожнее. Современник Радищева Денис Фонвизин не употребляет понятия «патриотизм», но тем не менее затрагивает интересующую нас тему в небольшом труде «Рассуждение о непременных государственных законах», где, в частности, разделяет понятия «отечество» и «государство». «Где же произвол одного есть закон верховный, тамо прочная общая связь и существовать не может; тамо есть государство, но нет отечества, есть подданные, но нет граждан, нет того политического тела, которого члены соединялись бы узлом взаимных прав и должностей… Головы занимаются одним примышлением средств к обогащению. Кто может — грабит, кто не может — крадет, и когда государь без непреложных государственных законов зиждет на песке свои здания и, выдавая непрестанно частные уставы, думает истреблять вредные государству откупы, тогда не знает он того, что в государстве его ненаказанность всякого преступления давно на откупу, что для бессовестных хищников стало делом единого расчета исчислить, что принесет ему преступление и во что милостивый указ стать ему может. Когда же правосудие претворилось в торжище и можно бояться потерять без вины свое и надеяться без права взять чужое, тогда всякий спешит наслаждаться без пощады тем, что в его руках, угождая развращенным страстям своим. /…/ Нация тем не меньше страждет, что не сам государь принялся ее терзать, а отдал на расхищение извергам, себе возлюбленным. Таковое положение долго и устоять не может. При крайнем ожесточении сердец все частные интересы, раздробленные существом деспотического правления, нечувствительно в одну точку соединяются. Вдруг все устремляются расторгнуть узы нестерпимого порабощения. И тогда что есть государство? Колосс, державшийся цепями. Цепи разрываются, колосс упадает и сам собою разрушается. Деспотичество, рождающееся обыкновенно от анархии, весьма редко в нее опять не возвращается».

> «Маски жарких патриотов»

> Тема об отношениях человека и государства снова возникает в начале XIX века; по всей видимости, спор Пушкина и Чаадаева о русской истории определил характер столь любимых русскими людьми бесед о судьбах родины надолго, если не навсегда.

> Первое «Философическое письмо» Чаадаева оказалось столь радикальным вызовом существовавшим представлениям о прошлом и настоящем России, что стало поводом для обвинения автора в сумасшествии. Чаадаев отвечает на обвинения «Апологией», где пишет: «Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа; но верно и то, что патриотическое чувство, одушевляющее меня, не совсем похоже… [на крики тех, которые] нарушили мое спокойное существование и снова выбросили в океан людских треволнений мою ладью, приставшую было у подножья креста. Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной. Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм лени, который приспособляется всё видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы».

> Чаадаев продолжал защищаться: «Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное — это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не через родину, а через истину ведет путь на небо. Правда, мы, русские, всегда мало интересовались тем, что — истина и что — ложь…»

> Пушкин отвечал Чаадаеву: «Разве не нахо́дите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».

> Известно и недописанное стихотворение Пушкина, сохранившееся в различных редакциях, самая известная из которых следующая:

> Говоря о «патриотизме Пушкина», будет не лишним спросить: а что является объектом любви к Родине? Ведь сам по себе «отчий край» есть «пустыня», если он не освящается ощущением преемственности. Для Пушкина это была едва ли преемственность лояльности государственной власти. Скорее наоборот:

> Несмотря на то что тема верности государыне, безусловно, звучит в «Капитанской дочке», власть как таковая отнюдь не является для Пушкина объектом любви. По всей видимости, именно поэтому патриотизм Пушкина вряд ли был востребован современниками больше, чем патриотизм Чаадаева.

> Человек, написавший эти строки о главе государства, не может быть воспринят им как благонадежный гражданин, хотя едва ли кто-то из нас мог бы поставить под вопрос патриотизм Пушкина.

> Для пушкинского патриотизма характерен отказ от противопоставления России «Западу», на котором держалось и держится мировоззрение многих русских патриотов. «Всемирную отзывчивость», это свойство всеобъемлющего пушкинского патриотизма, раскрыл, не без свойственных ему надрывности и мессианского пафоса, Достоевский в «Пушкинской речи»:
> «Не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин, и не в одной только отзывчивости тут дело, а в изумляющей глубине ее, а в перевоплощении своего духа в дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде, ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось. Это только у Пушкина, и в этом смысле, повторяю, он явление невиданное и неслыханное, а по-нашему, и пророческое, ибо... тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народность его поэзии, народность в дальнейшем своем развитии, народность нашего будущего, таящегося уже в настоящем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности? /…/ Мы не враждебно (как, казалось, должно бы было случиться), а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода. Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, всё это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же до́роги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей».

> Пушкин и Чаадаев расходились в суждениях, но патриотизм ни того ни другого не был востребован государством.

> Некрасов так писал о Пушкине:

> Итак, Пушкин стал неблагонадежным, Чаадаев был объявлен сумасшедшим. Поэты замолчали…