Вот апостол Павел говорит (1Кор 1:10): «Умоляю вас, братья, именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы говорили одно, и чтобы не было между вами разделений, но чтобы вы были соединены в одном духе и в одних мыслях». (Мы уже видели эту мысль в конце Послания к Римлянам.)

«Ибо от домашних Хлоиных сделалось мне известным о вас, братья мои, что между вами есть споры. Я разумею, что у вас говорят "я Павлов», "я Аполлосов», "я Кифин", "а я Христов"».

Здесь, кстати, не совсем точный перевод — вернее, неправильные знаки препинания. Фраза «а я Христов» принадлежит самому апостолу Павлу. Естественно, христиане не были настолько дуболомными, чтобы один говорил: я Павлов, а другой ему в ответ: а я Христов. Очевидно, что речь о том, что все они — Христовы. Просто у каждого — свой уклон. Кто-то — по Павлу, кто-то — по Петру, кто-то — по Аполлосу. Кто-то считает, что Аполлос лучше всех объясняет истину. И вот они уже приняли идею — жить «по святым отцам», когда эти святые отцы ещё были живы. Они живут по Аполлосу, как заповедовал Аполлос. Но все они, конечно, Христовы.

И апостол Павел рубит под корень всю эту «святоотеческую традицию», и говорит: а я — Христов. Какие вообще могут быть школы? Какие могут быть словесные разделения? Как можно аргументацией испражнять тезис?

Да, Аполлос аргументирует совершенно иначе, чем Павел. Павел иначе, чем Пётр. Но почему последователи этих школ аргументации становятся по разные стороны христианства? Каждый — от какой-то определённой школы.

Может быть, всё было не так страшно, как это рисует Павел, но тенденцию он, как человек гениальный, уловил очень чётко.

И дальше — в своём стиле — апостол начинает рубить проблему под самый корень. Даже глубже, чем, может быть, нужно. Он говорит: вообще слова́ не важны. Вы слышали: преподаватель Петров так аргументирует божественность Христа, преподаватель Сидоров — иначе. А я вам скажу: все эти слова не важны. Вся эта «мудрость», вся риторика — всё это не нужно, говорит апостол.

И это на фоне того, что мы только что читали Послание к Римлянам — насыщенное теологией, логическими конструкциями.

Давайте прочитаем 17-й стих:
«Ибо Христос послал меня не крестить, а благовествовать — не в премудрости сло́ва, чтобы не упразднить креста Христова».

Или как в переводе Андрея Десницкого (свежий перевод, 2014 года):
«Если бы я стал это делать при помощи мудрых речей, крест Христов оказался бы лишним».

Вот здесь начинается ключевая идея. Речь о том, что разделение в Церкви произошло по характеру ке́ригмы — то есть, по внешнему виду проповеди. Павел говорит: если бы я стал доказывать то, что говорю… слушайте внимательно, это суперважно… вы бы поверили мне, но поверили бы не во Христа, а в силу доказательств.

И тогда крест Христов, то есть его абсурдность, абсурдность самого Христа, его бытия, его страданий, его проповеди — была бы уничтожена. Уничтожена через то, что я красиво всё это подал.

Вот о чём я говорю на проповеди: если мы красиво всё объясним — мы отрекаемся от христианства. Так говорит апостол Павел.

То же самое и у Сёренa Кьеркегора: человеческая мысль достигает апогея, когда доходит до абсурда. Когда человек понимает, насколько абсурдна сама мысль. Павел начинает именно с этого.

Если мы всё объясним, что получится? Мы уничтожим христианство. Мы уничтожим крест Христов.

Люди скажут: «Как хорошо Павел объясняет! Как у него всё стройно, какие цитаты, как всё сходится!» Смотри́те: Ветхий Завет обещал — Новый Завет исполнил. Христос всех переспорил: саддукеев, фарисеев. Какой Он честный, какой чистый, а они — грязные. Прямо сага о великом Христе.

Почему бы такую историю не принять? Даже если Христос — выдуманный персонаж. Мы же любим Сократа. Он нам интересен не потому, что был, а потому, что сага о его смерти, составленная Платоном, — очень занятное чтение.

И мы можем превратить христианство в интересный нарратив. Хорошую, убедительную историю, которая доказывает, что все идиоты, а мы на белом коне. «Смотри́те, язычники, поклонники Аполлона, Дианы, Деметры… Мы же круче! У нас смотри́те какая история!!!»

Неслучайно Христос не писал историй. Я много раз говорил: писать в христианстве — это уже почти отречение от него. Потому что история — это всегда эстетизация. (Кто-то, может, обвинит меня в фоноцентризме — мол, устная речь лучше письменной. Может, и лучше, но суть не в этом.)

Письменность всегда стремится к красоте — это её болезнь. Даже записка «ушёл, не жди» — и та хочет быть красивой. Если пишем письмо другу — уже стараемся: вводная фраза, структура… Письмо болеет красотой. А жизнь — не красива.

Если самосвал переехал человека, как об этом напишут? Трагедия. А на деле — глупость. Нечего было лезть под самосвал. Но ведь даже об этом пишут красиво. Любой текст хочет быть красивым — а значит, искажает реальность.

И ладно бы, если бы речь шла о трагедии, эпосе, поэзии. Но если речь о предельном откровении, его нельзя записывать. Иначе мы имеем дело с припудренным трупом. Трупом — потому что адресовано тому, кто не чувствует.

Если я пишу: «яблоки кисло-сладкие, небо синее» — я предполагаю, что вы этого не видите. Что вы во тьме. А если вы видите — зачем это писать?

Когда мы красиво пишем о духовности, это значит, что мы считаем, что Бог умер. Когда мы пишем красиво, не считаем, что то, о чём мы пишет, достаточно красиво, мы пытаемся его приукрасить.

И вот в этом ключе апостол Павел говорит: если я начну аргументировать, обосновывать, использовать риторику — уничтожится крест Христов.

Мы, конечно, удивляемся: а как же так? Ведь Павел, вроде бы, сам использует риторику. Эта самая фраза — «уничтожится крест Христов» — она ведь красиво звучит. Она выстроена, она оформлена. Он пишет. Он строит фразы. Так как же так? Как можно написать о том, что писать не надо? Как можно доказать, что нельзя доказывать?

Вот я сейчас хочу вам доказать, что доказывать нельзя. И говорю: доказательство — это ложь. Но как же я могу тогда прибегать к риторству?

Это, конечно, абсурд. Та самая ситуация: все критяне — лжецы. Противоречие.

Но Павел — он ведь и не отказывается от абсурда. Он говорит: принимайте невозможное как невозможное. Но оно существует.

У апостола Павла всегда есть в запасе ход конём. Не тот белый конь из Апокалипсиса, а обычный — с гривой. Просто неожиданный ход. Вот вас спрашивают: а чем отличается поздний Пастернак от раннего? — вы отвечаете: конь с гривой. Почему? А потому что гладиолус.

И в этом духе у Павла всегда есть ход. Когда нужно доказать, что не надо доказывать — он возьмётся. Он скажет: «Смотри́те, я ведь никого не крестил, я этим вообще не занимался. Чтобы у вас даже мысли не было устроить школу апостола Павла». Как вы можете устроить школу Павла, если Павел не занимается школьными вопросами? Он не занимается стилем, не занимается набором аргументов. Он просто проповедует истину — причем, тем, кто уже давно в ней живёт. Кто её уже почувствовал.

Он просто причесывает некоторые второстепенные вопросы.

В первых десяти стихах, которые мы сейчас пропустили, он и говорит: Вы уже всё знаете, мне даже и писать вам нечего. Просто кое-что слышал — хочу сказать. Слышал, что у вас ссоры, разделения.

И заканчивает послание он так же: У вас всё есть. Всё в порядке. Даже третью главу — так заканчивает.

И вот 17-й стих — первый поворотный момент главы.

А сейчас — раз я решил сегодня опереться на святых отцов — мы пойдём дальше, к 18 стиху.

«Ибо слово о Кресте для погибающий юродство есть, а для нас, спасаемых, — сила Божия».

Кого он имеет в виду под «погибающими»? Вот тут поворотный момент. Если «погибающие» для нас — это «внешние» люди, скажем, атеисты, мормоны и т.д., то мы садимся в очень опасный вагончик…

Это очень опасный вагончик, который апостол Павел дальше описывает. Он предельно уродлив, потому что звучит он так:
Все — идиоты, а я — Д’Артаньян. Те, кто меня не понимают — идиоты, потому что… не понимают меня.

Видите, да? Они идиоты не потому, что говорят глупости, а потому что они меня не понимают.

Дальше идет текст, который объясняет: те, кто не понял абсурдности нашей проповеди, — просто непосвященные люди, внешние. Кто понимает нас — нормальные, кто не понимает — ненормальные.

И вот этот ход — он очень скользкий. Любой человек из дурдома может им воспользоваться: Вам не нравятся мои стихи? А они гениальны. А то, что вы смеетесь, как раз и говорит, о том, что вы профаны, а я пневматик, я духовной, а вы бездуховные.

И вот именно такой логикой пользовались гностики. Они её оседлали. И кричали: Вы нас не понимаете? Значит, вы — профаны. А мы — избранные. У нас тайное учение. Ух! Кто не понимает — тот не достоин.

Это примерно как в сказке про голого короля:
Кто не видит красоты́ моего дурацкого тезиса, тот сам дурак.

Но если мы поймем эту речь правильно и увидим, а кому, собственно, апостол Павел пишет… Он пишет коринфянам. А против чего он пишет? Против разделений.

Поэтому он говорит, что те, кто ухватились за школы внутри христианства, за речевые акценты, те не поняли абсурда до христианства. А значит, они, христиане, которые не поняли абсурда христианства, они вот редиски, они неправильные.

То есть апостол обращается к христианам, который увлекается аргументацией и риторикой.