> Среди большинства христиан распространено представление, что в Новом Завете открыто и неослабно продвигается понятие вечного ада; тем не менее, когда мы начинаем искать его в самом тексте, оно оказывается на удивление неуловимым. Например, в Павловом корпусе эта идея полностью отсутствует как таковая, даже в виде малейшего намека. И она не присутствует явным образом в тексте ни одного из остальных посланий. В Евангелиях имеется один стих, Мф 25:46, который – по крайней мере, в традиционном понимании – представляется сильнейшим доводом в пользу этой идеи (хотя даже здесь, как я поясню ниже, форма выражения оставляет место для серьезного сомнения относительно истинного значения этого стиха); да еще есть, возможно, пара стихов из Откровения (хотя, как и всегда при чтении этой конкретной книги, caveat lector {«Читатель да остережется» (лат.). – Прим. перев.}). Всё прочее туманно. Фактически Новый Завет предоставляет нам ряд отрывочных и причудливых образов, которые можно понимать очень по-разному, упорядочивать в соответствии с нашими пристрастиями и ожиданиями и объявлять буквальными, фигуральными или гиперболическими в зависимости от наших желаний. Да, Иисус говорит об окончательном суде и использует для описания печальной участи осужденных множество метафор. Многие из них представляют собой метафоры уничтожения, например сжигание в печи мякины либо плевел или окончательная смерть те́ла и души́ в долине Хинно́м (геенне). Другие являются метафорами исключения, например затворенные двери на свадебном пире. Немногие, очень немногие, представляют собой образы заточения и пыток; но даже в таких случаях эти наказания изображаются в соответствующих стихах длящимися лишь ограниченный срок (Мф 5:26; 18:34; Лк 12:47–48, 59). Нигде нет описания царства вечной жестокости, которым, словно некое подземное божество, правит Сатана.

> С другой стороны, однако, в Новом Завете имеется значительное число отрывков, в том числе несколько мест из Павловых посланий, которые, по всей видимости, напротив, обещают в конечном счете спасение всех и всего, причем в самых категорических выражениях. Наверно, некоторые или большинство из этих отрывков можно было бы представить риторическими преувеличениями; впрочем, то же самое, пожалуй, можно было бы сказать и о тех стихах, которые будто бы предвещают вечное разделение на спасенных и осужденных. Мне представляется исключительно странным, что веками большинство христиан приходили к убеждению, что одну группу утверждений – которые все по своей форме являются аллегорическими, образными, неопределенными и метафорическими – следует считать выражающей «буквальное» содержание новозаветного учения о грядущем мире, тогда как другую группу – в которой все утверждения являются неизменно четкими доктринальными положениями – следует считать просто гиперболой. Это одна из величайших загадок христианской истории (или, возможно, некая религиозная психопатология). И уж определенно вызывает также недоумение то, что столь многие христиане способны увидеть, что язык Писания, практически на каждой странице, полон метафор, и при этом не замечают, что при описании грядущего мира вообще нет неметафорических образов. Я не могу сказать, с чем именно это связано. Мы понимаем, что и печи, и пшеница с мякиной, и ангельская жатва, и затворенные двери, и долговые тюрьмы – метафоры; так почему же мы не видим также, что неумирающий червь, неугасимый огонь и все прочие подобные образы (каждый из которых, опять же, означает вовсе не то, что представляет себе инферналист {от итал. inferno, «ад». Так автор "ради краткости" называет защитников идеи настоящего ада вечных мук, см. I.1.I. – Прим. ред. рассылки.}) сами являются лишь фигуральными приемами внутри причудливой апокалиптической образности, в которой в принципе отсутствует что-либо в строгом смысле буквальное? Почему некоторые образы стали в общем христианском воображении просто образами, тогда как другие стали точными документальными изображениями некой итоговой реальности? Если кого-нибудь можно убедить просто грубой силой арифметики, то, пожалуй, сто́ит отметить, что среди представляющихся наиболее ясными высказываний о последних вещах универсалистских высказываний намного больше. Мне приходят на ум такие, например, стихи: {Цитаты из Нового Завета приводятся по Синодальному переводу либо по переводу под ред. еп. Кассиана (Безобразова), с изменениями, учитывающими перевод, данный автором. – Прим. перев.}

> Или:

> Или:

> Или даже:

> Или, конечно же:

> И:

> И:

> Равно как и:

> И, вероятно:

> И, несомненно:

> И, возможно:

> И затем этот изящно сжатый силлогизм (или энтимема):

> И это:

> Что подтверждено в:

> И:

> Также имеется:

> Быть может, даже:

> И:

> И:

> И с предельной ясностью:

> И такие таинственные строки, как:

> И:

> По крайней мере, если читать здесь βιάζεται (biazetai) со значением пассивности (как мне представляется правильным). И еще, конечно, вот это: