* * * Яков Кротов. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЕРЫ / http://www.krotov.info/yakov/3_vera/1_vera/4a_tserkov.htm Церковь побеждает толпу, не воспитывая, не образовывая, а просто проповедуя Евангелие, потому что Евангелие обращено не к толпе, а к личности. Евангелие нельзя исполнить толпой, как нельзя толпой пройти в игольное ушко. Евангелие — не манифест от Бога человечеству, а любовное письмо Христа человеку. Чеоловек, слушая Христа, научается быть личностью, определяться изнутри, а не извне, дышать не традициями и законом, а благодатью, учиться нести личную ответственность и за свои грехи, и за свою святость. В храм входит толпа, а выходят из храма личности. * /...../ Церковь - это дом. Это не всё Царство Божие, но лишь дом в Царстве Божием. У этого дома есть своё предназначение, свои составные элементы. До сих в истории человечества христиане слишком часто за домом не видели мира, в котором дом находится - и земного мира, и мира небесного. Отсюда цинизм и пессимизм, глубоко таящиеся внутри многих очень благочестивых сердец, побуждающие часто заниматься самообманом, а иногда - и обманом. Человек ищет в Церкви святости - и не находит. Так ведь это всё равно, что искать в доме - неба, солнца, воздуха. Небо - над домом, воздух проникает в дом извне, солнце освещает дом сверху, но свет есть свойство Солнца, а не дома. Святость Церкви - свойство не Церкви, а Бога, создавшего дом Церкви и освещающего его. Главная проблема людей Церкви - приписывание себе свойств Церкви и свойств Создателя Церкви. Проблемы эти тем больше, чем больше земной власти имеют церковные люди. Когда Церковь обустраивается наподобие партии - к примеру, современная Католическая Церковь в её центральных органах обустроена наподобие большевистской партии - тогда в ней, естественно, возникают все пороки партийности: лицемерие, замкнутость, причём выдающая себя за доброжелательную открытость, ложь и лукавство, когда всякая критика, вне зависимости от справедливости - и особенно справедливая критика - объявляется результатом порочности "критиканов". Иерархия - пол в церковном доме. Этот пол должен быть ровным, чистым, не скрипучим. Ожидать от этого пола сияния, достижений в интеллектуальном творчестве, - всё равно, что искать на полу картины. Картины висят на стенах, и это правильно. Неправильно то, что церковный пол считает себя потолком. В результате это и потолок неважный, и пол скверный. * /...../ Два великих историка - русский Василий Болотов и англичанин Арнольд Тойнби - рассматривали историю как чередование Вопросов и Ответов, Вызовов и Откликов, Задач и Решений, причем Болотов так рассматривал именно историю Церкви. Действительно, историю мира и Церкви можно сравнить с ектеньей во время литургии, когда Бог спрашивает нас, а мы отвечаем. Но если бы этим исчерпывалась история Церкви, Бог был бы каким-то искусителем, вопрошателем, пассивным в сущности, чисто интеллектуальным явлением. А Он, по древнееврейскому библейскому выражению - Мышца, и именно Церковь есть его Мышца по преимуществу в дряблом организме падшего мира. Бог творит условия, заставляющие нас работать. Более того, может быть главное в истории происходит сверх наших деяний - Его деяниями. Мы соработники Богу - и это ужасно много - но мы всего лишь соработники, главную, невидимую обычно работу делает Он - и вот история Церкви это как раз и вскрывает, ибо Церковь существует не столько благодаря усилиям отдельных святых, сколько сверх них, и святость в том, чтобы притулиться к Богу, а не в том, чтобы оттеснить Его плечом и сказать: "Посторонись-ка, я сделаю". Он делает! Он творит сверхчеловеческого масштаба явления, Он творит секуляризованный мир и науку, Он творит мировоззрения, Он творит ментальности и этические нормы - вместе с нами, но и помимо нас, насколько мы не в состоянии в нашем творчестве выйти за очень узенькие рамочки своих предрассудков. А Бог предрассудков и слабостей не имеет! Понять нашему антропоморфизму это ужасно трудно, мы всё норовим Его приравнять к себе, сделать сомасштабным себе - а Он куда больше. * История всего человечества, всякой страны и всех учреждений движется колесом - и история Церкви. При вращении колеса то одна точка обода находится вверху, то другая. Они исправно сменяют друг друга. В каждом поколении точно в одном обороте колеса повторяется поединок двух миров, двух царств, тьмы и света. В поместных церквах, общинах, монастырях духовный расцвет чередуется с упадком, прорывы к Духу сменяются законничеством. Но история Церкви имеет смысл и цель, как имеет их колесо, если оно - в машине. Вращаются колеса; автомобиль не вращается, а едет. Он может свалиться в пропасть, может проехать сквозь игольное ушко. Именно в истории Церкви повторяемость особо значима: она свидетельствует о том, что Бог не устает спасать всякую личность, всякое поколение (сущность их одна и та же) одними и теми же, в сущности, поворотами событий. Но история Церкви крупнее истории личностей. Повторяются грех и святость, но движение Церкви направляет Господь к Царствованию Своему неповторимым путем. * /...../ Святость Церкви есть святость Христа. Лев - на свободе и жив, христиане - всё ещё в клетке человеческих амбиций и слишком часто мы мертвы. Вера в Церковь подразумевает большое неверие в церковные институты, насколько те являются институтами власти. Что же заставляет вполне разумных людей липнуть к клетке с дохлым тигром и совать туда мясо, пытаясь привлечь внимание зверя? Да властолюбие этих самых людей - надеемся, что тигр взглянёт на нас благосклонно и возьмёт нас к себе. Ужас не в том, что тигр мёртв, а в том, что он всё-таки может пустить нас к себе в клетку, сделать нас такими же мёртвыми. А нужно (и возможно) совсем другое - чтобы тигр ожил. Тогда он посмотрит благосклонно не на падаль, которую ему предлагают и которая его окружает, а на живых людей. Святость Церкви легче всего познается в сравнении с властью Церкви. Власть убивает человека, убивая его способность к общению. Человек начинает говорить, когда его не просят и о том, о чём не спрашивают, и одновременно молчит, когда к нему обращаются. Когда просят хлеба - молчат, зато начинают объяснять, как Библия относится к абортам, клонированию, собственности и т.п. и т.д. Хотя об этом - не спрашивали. Впрочем, люди добры и благоразумны, они сперва прислушиваются к церковным поучениям, но быстро обнаруживают, что слышат голоса человеческие, слишком человеческие. И дело не в том, что эти голоса говорят о земном. Напротив - говорят о высоком, старательно избегая всего, что может привести к конфликту с наличным начальством. Проповедуют неприкосновенность собственности и осуждают воровство - но если воровстом занимается государство, враз замолкают. Оправдывают феодальное владение землёй и душами тем, что это - на общее благо пойдёт, когда же феодал плюёт на общее благо, тушуются и делают вид, что вспомнили - дома выключён утюг, надо срочно побежать выключить. В теории Царство Небесное, на практике партком. С плачущими как плачущие, с нацистами как нацисты, с больными как больные, с коммунистами как коммунисты, с капиталистами как капиталисты. Только со свободными, весёлыми и здоровыми людьми церковным лидерам почему-то неудобно. Дюма очень точно схватил суть церковной номенклатуры (католической, но она подобной любой прочей), когда вложил в уста д'Артаньяна размышление о том, что невозможно довериться Арамису: предаст, покается и напишет пышную эпитафию. Если же человека будут не убивать, а только пытать, то будет стоять рядом, плакать и увещевать потерпеть. Увещевания эти, возможно, имели бы некоторую ценность, если бы не детали. Во-первых, тот, кто предлагает потерпеть, сам - не терпит. Собственные интересы он продавливает очень последовательно, привлекая мощные средства. Во-вторых, призывающий потерпеть вовсе не плачет с теми, кто терпит, а весьма недурно обустраивает свой быт. В-третьих, можно просить другого потерпеть несправедливость, только при этом нужно пояснять, какие признаки времени, когда терпеть будет уже не обязательно: сменится власть, появятся деньги или ещё что-нибудь. Номенклатура же призывает потерпеть таким тоном, словно осталось пятнадцать-двадцать минут, в крайнем случае - лет. Только тянутся эти увещевания буквально столетиями, и умирают люди одни - в концлагерях, в нищете, в забвении, а другие, призывающие потерпеть - в славе, в богатстве, во дворцах. Святость Церкви - это святость не двурушничества, ханжества, властолюбия, а святость искренности, отзывчивости, смирения. Святость Церкви - не в том, чтобы обращаться к миру сверху вниз, цедя сквозь презрительно поджатые губы мудрые изречения, а в том, чтобы глядеть на мир снизу вверх. Так глядел Христос, когда был распят на Кресте. Глядеть, мучаться, стонать, говорить уверовавшим: "Ныне же будешь в раю!" - и надеяться. * * * Архим. Виктор (Мамонтов). Сердце пустыни. Жизнеописание архимандрита Серафима (Тяпочкина) http://www.krotov.info/spravki/persons/20person/1982tyap.html > Когда батюшка говорил с кем-либо, он всецело принадлежал > этому человеку, служа ему своим участием, своей любовью. > Тот открывал ему свои душевные раны, свои грехи. Они не вызывали > у о. Серафима ужасания, раздражения, желания наказать. Он > не подыскивал тут же для согрешившего епитимий и не пугал ими. > Напротив — испытывал жалость и сострадание: любовь > не сосредоточивает своего внимания на грехе. О. Серафим видел прежде > всего не грех, а муку согрешившего. Она его глубоко трогала, > и он стремился прежде всего помочь ему, поддержать его, страдать > вместе с ним. > Батюшка видел в каждом человеке образ Божий, что далеко не всем нам > удается при общении с людьми. Если мы не увидим его, то и не знаем > человека. Ведь грехи — это не он сам, не его природа. Человек — это > образ Божий. Важно суметь увидеть его в нашем ближнем. > "Любовь выше устава", — говорил протоиерей Алексей Мечев. О. Серафим > своей жизнью показал это, понимая, что человеческая совесть > не подчиняется званиям. В духовном мире титулы ничего не значат, > "и царь, и воин, и убогий — все в равном достоинстве", Царство Божие > есть царство свободы и безвластия, главное в нем — любовь. Не сан > делает человека святым, не иерархическая степень, не место > у престола, но добродетельная жизнь, личная святость. > О. Серафим принимал человека таким, каков он есть, ничего не требуя, > общаясь с ним "на расстоянии двух свобод". Он был к нему "милостив > с рассмотрением" (Иуд 1:22). <.....> > В проповедях батюшки не было никакого привычного церковного > красноречия, притворных "возлюбленные братья и сестры", что есть > голос личины, голос небытия. Они были очень личными, наполненными > любовью. Каждым словом он жил. Только тот, кто есть, может дерзать > обратиться к Сущему. > Поэтому, по слову святителя Григория Богослова, "он нуждался лишь > в немногих словах, потому что достаточно было самой жизни его > для назидания". Проповедь о. Серафима была "не в убедительных словах > человеческой мудрости, но в явлении духа и силы" (1Кор 2:4). > Эту тайну Любви Божией, которая учит без слов, познало сердце > старца, и через него все приходящие люди приобщались к Ней. > Она открылась архимандриту Зинону, духовно чуткому к тому, > что происходило в глубине души старца, ставшего его духовным отцом > еще до монашеского пострига. > "Я познакомился с отцом Серафимом в 1975 году накануне своего > поступления в монастырь. Встреча с ним для меня была очень важным > событием, потому что я увидел человека совершенно необычного. > Я собирался поступать в монастырь, просил его благословения. > Он сделал это с радостью. Так завязалось наше знакомство > и продолжалось вплоть до его смерти. Потом, уже живя в монастыре, > я к нему ездил в течение семи лет. > Мне всегда вспоминается эпизод из жизни Антония Великого. К авве > приходили трое монахов, двое о чем-нибудь спрашивали, а третий > всё время молчал. Антоний, наконец, у него решил узнать, почему он > ни о чём не спрашивал. Тот ему ответил: "А мне достаточно на тебя > смотреть". Так было и со мной. Почти никаких вопросов я о. Серафиму > не задавал. Он всегда приглашал меня к службам, которые совершались > у него в келье, и к обеденному столу; там были разные люди, задавали > разные вопросы. Я слушал его ответы, наблюдал за ним и для меня > этого было достаточно. Я не слышал никаких сногсшибательных ответов, > не видел каких-нибудь чудес. (Как-то я подарил своей крестной матери > Анастасии Ивановне Цветаевой одну из лучших фотографий о. Серафима, > сделанную Владимиром Пархоменко, тогда еще малоизвестную. Взглянув > на нее, она сразу же приняла в сердце старца, он стал ей духовно > родным своим страданием и любовию, которые она увидела в его лице. > Эта фотография всегда находилась в ее рукописном молитвослове, > а в Доме творчества писателей в Переделкино, куда Анастасия Ивановна > иногда уединялась для работы, я увидел это фото на ее письменном > столе. В жизни они не встретились, Анастасии Ивановне оказалось > достаточно смотреть на образ старца). > Я видел ту тихую святость, которая, кажется, и есть самая истинная. > Я никогда не слышал, ни одного раза, чтобы он кого-нибудь осудил или > о ком-нибудь пренебрежительно отозвался, хотя он видел всяких людей > и много натерпелся от них. К нему приезжали разные люди, которые > после выхода из его кельи друг на друга иногда не хотели смотреть. > Но он относился ко всем с одинаковой любовью, всех умел объединять, > они рядом с ним становились едиными. Это тоже одно из свойств > святости. > Апостол Павел говорит, что для чистого всё чисто, и если человек > видит в других какие-то пороки, это обличает только его собственную > нечистоту. И самое важное, что я открыл (это заметил еще старец > Силуан Афонский): все святые похожи на Христа. Христа я представляю > себе именно таким — кротким, тихим, жалостливым, участливым ко всем. > Христос в каждые эпохи открывается какими-то Своими новыми гранями. > Человека конца ХХ века вдохновить, привлечь к себе может только > Христос кроткий и любвеобильный, а не праведный и грозный Судья, > хотя Он таковым и остается. > Вспоминая отца Серафима, убежден, что лучшая форма проповеди в наше > время — это когда вы видите человека, который своей жизнью воплотил > идеал Евангелия. Для меня это было откровением: он нес в себе образ > Христа. Христа я себе другим представить не могу. Не по плоти, > конечно. > Я знал очень многих священнослужителей, благочестивых, честных, но > о. Серафим — святой. Это — тайна. Объяснить ее, как и всякую тайну, > невозможно. Да и самая духовная жизнь есть тайна. Отношения человека > с Богом настолько личные, что желание передать их другому словами > всегда обречено на неудачу". > Проповедь собственной жизнью исключала морализаторство, > натаскивание, властвование, командование. Она давала каждому свободу > выбора, вдохновение для внутреннего роста. > Нам порою кажется, что познать свои грехи можно только постоянной > мыслью о них. Некоторых это доводит до уныния и отчаяния. Но святые > умели познавать свою греховность видением святости Божией. > Авва Зосима, встретив Марию Египетскую в глубине пустыни, увидел > себя лучше, чем за многие годы монастырской жизни. "Если бы возможно > мне было, — говорил он святой, — непрестанно ходить за тобой, чтобы > лицезреть твою святость". > Почему так притягивал к себе о. Серафим всех людей? Он открывал им > то, что в них было сокрыто, — нетленную красоту. > "Святой влечет к себе и согревает, — писал протоиерей Сергий > Булгаков, — и наполняет, и спасает, и зовет — к подвигу, как журавли > из выси небесной зовут нас к себе в высь, говорят и нам, что у нас в > душе есть крылья. > > Не знаем мы сами, что мы имеем от Бога, и вдруг святой — душой своей — являет нашу собственную силу и нашу собственную красоту чрез всю нашу немощь. И душа, рванувшись, поднимается в небесную высь и купается в свете и воздухе". > > Духовную красоту, Любовь, невозможно видеть безучастно. "Душа наша > воспламеняется любовью и в ней сама уподобляется этой красоте, > светит ее светом. Так, словно свеча от свечи, загорается любовь и > светит святость в душах". > В большой любви не нужны слова, люди общаются сердцами, в молчании. > Так умел говорить с ближними о. Серафим. + см. вып.1798. * * * Л.Буйе. О Библии и Евангелии / Гл. 11. УСЫНОВЛЕНИЕ ОТЦОМ И ДАР СВЯТОГО ДУХА http://messia.ru/r2/2/216.htm (до черты) * * * протопресв. Александр Шмеман "Евхаристия: Таинство Царства", гл. 9 http://messia.ru/r2/2/230.htm (VIII) * * * Cофья Куломзина. Наша церковь и наши дети http://messia.ru/r2/2/250.htm > В результате бурного развития технологической цивилизации последних десятилетий наши дети больше знают о сексе, о социальных и расовых проблемах, о преступности и насилии, науке и технике. Подростки не стали взрослее, чем раньше, но они больше знают, хотя им часто не хватает зрелости, чтобы усвоить эти знания. Они живут в эпоху, когда "общественный строй" "их мира" дискредитирован. Их старшие братья и сестры ниспровергли высокомерные устои "американского образа жизни", и стране нечем гордиться, если перед ней стоят такие неразрешенные проблемы, как загрязнение природы, преступность, насилие. Среди американских политических деятелей они не видят никого, кто бы обратил внимание на их духовные запросы, ответил бы на их поиски истины, на их врожденный идеализм <...>. > Крушение устоев христианской нравственности и семейных традиций в американском обществе началось еще в предыдущем поколении. Неудивительно, что нравственность, покоящаяся лишь на страхе беременности и последующего социального остракизма, оказалась не слишком устойчивой. Общество стало более терпимым; есть "пилюли", так зачем волноваться? Какие знания о "святости брака" могут почерпнуть молодые люди, когда они видят бесчисленные разводы родителей своих сверстников? Эпоха "процветания" в значительной степени определила иерархию ценностей у родителей современных подростков. Слишком большое значение придавалось дорогим автомобилям, виллам, техническим выдумкам и высокому положению в обществе. Дети теоретически отвергают такую культуру, хотя лишений никогда не испытывали. В наше время молодежь очень заметна, ее трудно не услышать, и недовольство старшего поколения часто оборачивается враждебностью. Подростки готовы платить той же монетой, и разрыв между поколениями увеличивается. > Какова же задача Церкви по отношению к подросткам? В принципе, Церковь может предложить им такие духовные ценности, которые молодежь способна сознательно и свободно принять, поскольку ею достигнут определенный уровень зрелости. Церковь призвана дать им зримый образ и живые ощущения того, чем должна стать жизнь, что такое святость, что есть истина, вера, верность. В Церкви они могут обрести прощение, понимание и любовь, даже в том случае, если они поступили неверно, разочарованы или смущены. По выражению Рональда Гольдмана, подросткам важна "свобода, растворенная в ощущении безопасности". Он пишет: "Вообще все люди, сталкивающиеся с новым явлением и новыми воздействиями, чувствуют себя в опасности, пока не приспособятся к ним. Вот почему подростковый возраст – опасный период. В этом возрасте максимальна нагрузка на человеческую психику, происходит испытание на прочность. Подросток нуждается в свободе для своих экспериментов и исследований, но и в безопасном укрытии, откуда он мог бы совершать вылазки и возвращаться". * * * (тж. http://messia.ru/rasylka/rzerv/1ti1_15.txt) - Александр Ельчанинов. ЗАПИСИ. Беседа перед исповедью http://www.krotov.info/library/e/yelchani/yelch06.html Исповедь не есть беседа о своих недостатках, сомнениях, не есть осведомление духовника о себе и менее всего — не «благочестивый обычай». Исповедь — горячее покаяние сердца, жажда очищения, идущая от ощущения святыни, умирание для греха и оживание для святости. Раскаянность — уже степень святости, <а> бесчувственность, неверие — положение вне святыни, вне Бога» Разберемся, как нам относиться к таинству покаяния, что требуется от приходящего к таинству, как к нему готовиться, что считать важнейшим моментом (в той части таинства, которая касается исповедующегося). Несомненно, первым действием будет испытание сердца. Для этого и положены дни подготовки к таинству (говение). «Видеть грехи свои в их множестве и во всей их гнусности — действительно, есть дар Божий», говорит о. Иоанн Кронштадтский. Обычно, люди неопытные в духовной жизни, не видят ни множественности своих грехов, ни их «гнусности». «Ничего особенного», «как у всех», «только мелкие грехи» — «не украл, не убил» — таково обычное начало исповеди у многих. А самолюбие, неперенесение укоров, черствость, человекоугодие, слабость веры и любви, малодушие, духовная леность — разве это не важные грехи? Разве мы можем утверждать, что достаточно любим Бога, что вера наша действенна и горяча? Что каждого человека мы любим, как брата во Христе? Что мы достигли кротости, безгневия, смирения? Если же нет, то в чём заключается наше христианство? Чем объяснить нашу самоуверенность на исповеди, как не «окамененным нечувствием», как не «мертвостью сердечной, душевной смертью, телесную предварящей»? Почему святые отцы, оставившие нам покаянные молитвы, считали себя первыми из грешников, с искренней убежденностью взывали к Иисусу Сладчайшему: «Никто же согреши на земли от века, якоже согреших аз окаянный и блудный», а мы убеждены, что у нас всё благополучно! Чем ярче свет Христов озаряет сердца, тем яснее сознаются все недостатки, язвы и раны. И наоборот: люди, погруженные в мрак греховный, ничего не видят в своем сердце; а если и видят, то не ужасаются, так как им не с чем сравнивать. Поэтому прямой путь к познанию своих грехов это — приближение к свету и молитва об этом свете, который есть суд миру и всему «мирскому» в нас самих (Ио.3,19). А пока нет такой близости к Христу, при которой покаянное чувство является нашим обычным состоянием, надо, готовясь к исповеди, проверять свою совесть — по заповедям, по некоторым молитвам (например, 3-я вечерняя, 4-я перед причащением), по некоторым местам Евангелия (например, По. 5 гл. , Римл. 12, Ефесс. 4, посл. Иакова, особенно гл. 3). Разбираясь в своем душевном хозяйстве, надо постараться различать основные грехи от производных, симптомы от более глубоких причин. Например, очень важны, — рассеянность на молитве, дремота и невнимание в церкви, отсутствие интереса к чтению Священного Писания; но не происходят ли эти грехи от маловерия и слабой любви к Богу? Нужно отметить в себе своеволие, непослушание, самооправдание, нетерпение упреков, неуступчивость, упрямство; но еще важнее открыть их связь с самолюбием и гордостью. Если мы замечаем в себе стремление к обществу, словоохотливость, насмешливость, усиленную заботу о своей наружности и не только своей — но своих близких, обстановке дома — то надо внимательно исследовать, не является ли это формой «многообразного тщеславия». Если мы слишком близко принимаем к сердцу житейские неудачи, тяжело переносим разлуку, неутешно скорбим об отшедших, то, кроме силы и глубины наших чувств, не свидетельствует ли всё это также о неверии в Промысел Божий? * * * -> вып. 1797 протопресв. Александр Шмеман "Евхаристия: Таинство Царства", гл. 3 http://messia.ru/r2/1/130.htm (VII)